mike67 (mike67) wrote,
mike67
mike67

Category:

А белый лебедь на пруду качает павшую звезду

"В Вене поставили "Тристана и Изольду". Вроде бы и певцы, и оркестр знают свое дело - а слушать нет никаких сил. Согласен, напряженную значительность, которую Вагнер придает каждой музыкальной и словесной фразе и каждому жесту героев, можно находить непереносимой - тогда честнее не участвовать в исполнении его музыкальных драм. Либо уж позволить себе более или менее агрессивную пародию. Атмосферу значительности, значимости, почти ритуальной, почти иероглифической знаковости, столь совершенно воссоздавшуюся в блаженные времена Фуртвенглера, Зутхауза и прочих, можно, на худой конец, уж если так хочется, - пародировать; чего нельзя, так это ухитряться ее не замечать. Это непозволительно делать просто потому, что означенная атмосфера входит как конструктивный фактор в художественное целое. Если, скажем, для Тристана не существует никакого серьезного выбора между его любовью и его "честью" ("Tristans Ehre..."), потому что и он и Изольда, по-видимому, получили сексуальное просвещение в новейшем духе и смотрят на вещи очевидным образом вполне спокойно, озабоченные только тем, чтобы вовремя спеть нужную ноту, - тогда и ноты и (сплошь "устаревшие") слова, ими артикулируемые, просто перестают быть системой значащих жестов, распадаются, разваливаются.

Я вспоминал эти слова Аверинцева вчера, слушая "Лоэнгрина" в Новой опере (режиссер Каспер Хольтен). На постановках Вагнера удобнее всего отслеживать процесс утраты смыслов. Такой, понимаете ли, экспериментальный материал... Главный герой превращен в узнаваемую для российского зрителя полукомическую фигуру "цивилизатора", который приходит к варварам, кичась своей одеждой западного образца и культурным обхождением. Наверное, это тоже может быть смешным, и ладно бы, что такая трактовка не передает вагнеровского замысла – кто нам Вагнер? Но беда в том, что Вагнер – не тот мужик, чей замысел можно похерить. Убрать вагнеровский пафос из его опер сложнее, чем запихнуть пасту обратно в тюбик. На авторскую задачу у Вагнера работает все: повторение мотивов, планомерное развитие музыкальной фразы до полной ее исчерпанности, обилие медных духовых. В быту Вагнер утверждал свое "Я" проще: видя, что в чьей-нибудь гостиной им не интересуются, он издавал резкий крик, чем, понятное дело, сразу же привлекал внимание присутствующих. Эта смешная деталь очень ярко характеризует сам феномен великого музыкального мистика. Он не всем нужен, но готов навязать себя и не отпускать. Если мы считаем Вагнера малоинтересным, его не надо слушать вовсе. Если же слушаем – надо следить за каждым звуком. Нет большей глупости, чем слушать Вагнера "наполовину".

В "Лоэнгрине" же Хольтена мы видим не Вагнера и даже не пародию на него, а дичайшую смесь, в которой пафос соседствует с ерничеством. Хуже того: мы видим, что режиссер, артисты и, наверное, большая часть зрителей, не чувствуют никакой неловкости от такого соседства.

Для Вагнера была характерна не просто серьезность, но ужасающая серьезность, неуместная в таком максималистском масштабе не только теперь, но, пожалуй, даже во времена самого Вагнера. Такие константы вагнеровской философии как самоотречение, долг и честь, можно донести до современного зрителя, но донести их в том виде, в котором они представали перед Вагнером, едва ли возможно.

Но для понимания эстетики Вагнера вовсе не обязательно разделять его идеалы. Макс Нордау, который терпеть не мог Вагнера, отмечал, тем не менее, что "каждое действие воплощается у него в ряд грандиознейших картин, которые, если представить их так, как их видел своим внутренним зрением Вагнер, должны потрясать и приводить в восхищение зрителя". В самом деле: далеко не каждому нужен Вагнер, но если идти на него, то за тем, чтобы почувствовать тот "вагнеровский гипнотизм", который подчинял себе людей, много более талантливых и грамотных в музыкальном отношении, чем автор "Кольца Нибелунгов". Идти на Вагнера за чем-то иным столь же бессмысленно, как стремиться в Ла Скала ради бутербродов в тамошнем буфете. А разве не интересно попытаться понять, в чем секрет любви к "Лоэнгрину" в царской России, следы чего можно найти даже в школьной классике, стихотворении Маяковского, где Собинов назван "Леонидом Лоэнгринычем"?

В числе примеров "грандиознейших картин" Нордау называл появление и отъезд Лоэнгрина в лодке, запряженной лебедем. В постановке Хольтена Лоэнгрин предстает перед изумленными брабантцами в костюме и с бумажным лебедем в руке. Сцена объяснения Лоэнгрина с Эльзой переделана в постельную, но нет, не в эротическую, если бы! Она переделана в сцену "динамо". То есть когда Эльза своими наивными расспросами закрывает для себя возможность приблизиться к божественности, а своего возлюбленного лишает земной ипостаси, Лоэнгрин достает сигарету, сердясь на неуместную для первой брачной ночи словоохотливость супруги. Этот момент вызывает у зрителей смех, как будто на сцене не Вагнер, а инсценировка стандартного интернет-текста на тему: "10 вещей, которых нельзя делать в постели".

Я не хочу в очередной раз говорить о том, что еще Макс Вебер назвал Sinnverlust und innere Not - "утратой смысла и внутренней потребности", я хочу обратить внимание на то, что терять все это нас никто не заставляет. Не кто-то, а мы сами своими руками разрушаем смыслы, превращая культуру совсем недалекого XIX и даже XX века в мертвые развалины, а себя, в лучшем случае – в туристов. Это хуже, чем пропить доставшийся в наследство дом, потому что культура и есть то единственное достояние, которое больше не производят. Не верьте великому шутнику, оказавшемуся предтечей нынешних продавцов духовного фастфуда: не землю больше не производят, а культуру.
Tags: Рассуждения
Subscribe
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments