mike67 (mike67) wrote,
mike67
mike67

Я давно хотел сказать, что думаю о публицистике Линор Горалик. Самым характерным в ее статьях надо признать полное, вызывающее отсутствие смысла. Задача автора – привести читателя в ту же точку, из которой он начал путешествие. Начав разговор о самых серьезных вещах, она, используя все свое действительно большое мастерство, совершает головокружительные маневры, но не дает уцепиться за мысль. Измотать и разочаровать читателя – вот ее задача. Смысл становится понятен не тому, кто смог его постичь, а тому, кого посвятили в суть издевательства над читателем. Собственно, издевательство и составляет суть игры. Так в описанной еще Помяловским и до сих пор распространенной игре в швычки, участники делятся на кучку знающих и тех, над кем издеваются. Так же пишет Павловский и многие другие авторы, работающие "для своих".

Подобная дискурсивная практика вряд ли стала бы меня раздражать, если бы она не заняла (пусть и частично) того места, которое занимала в России общественная мысль. Более того, такая постмодернистская публицистика губит общественную мысль на корню. Самым модным и престижным видом рассуждений на политические и социальные темы становится даже не высоколобое умствование, а ловкое жонглирование словами. Формируется совершенно недвусмысленная установка, что серьезный разговор – это удел людей несостоявшихся. Эта агрессивная атака на осмысленность бытия стала характерной чертой нового российского дискурса. Казалось бы, каждое новое явление в культуре в какой-то мере отрицает предыдущее, но в данном случае это отрицание стало качественно иным.

Исследователь меняет объект исследования, создатель нового произведения неизбежно меняет культуру, и тем не менее обычно никакой "-изм" не портит безнадежно тот предмет, с которым работает. Сколь бы ни было смешным пояснение искусствоведа, что "Дерьмо художника" является произведением искусства, а не дерьмом художника, "поскольку в него вложены значительные интеллектуальные силы самого автора и тех сотен искусствоведов и философов, которые об этом писали и пишут", мы понимаем, что все эти интеллектуальные силы стали надстройкой над культурными смыслами прошлого и вряд ли сильно на них воздействовали. Даже радикальный нигилизм авангарда лишь гаерски обыгрывал формы культуры, не затрагивая их суть. Призывая сбросить Пушкина с парохода современности, футуристы направляли энергию всю силу отрицания на имя, а не на связанные с ним смыслы, издевались над этикеткой, а не над содержанием.

У Горалик, и в целом у всего того направления, которое группировалось в 90-е вокруг журнала "Пушкин", форма не просто "подменяет содержание", как зачастую говорят те, кто просто хотел бы видеть другое содержание, или недостаточно искушен, чтобы оценить красоту формы, - нет, здесь форма становится воинствующей, она служит для уничтожения уже созданных смыслов, их соскабливания со скрижалей. У представителей этого направления слово не может существовать без созданных прежде культурой смыслов, оно нуждается в нем для своего существования, паразитирует на нем. Любая мысль в их текстах превращается в слово. Вместо Слова начального, зарождающего, получается слово конечное, если не убивающее, то разлагающее.

Уличение реальностью всегда было решающим аргументом не только против постмодерна, но и против более ранних любителей поиграть измененной реальностью. Так Владимир Соловьев советует прибавить к брюсовской строчке "О, закрой свои бледные ноги" пояснение: "ибо иначе простудишься", а Чехов сообщает Бунину, что ноги у декадентов "вовсе не бледные, а такие же, как у всех, - волосатые" (упомяну и о замечательном стихотворном отклике Игоря Петрова на "Дерьмо художника" - "не сотвори кумира там, где можно дернуть за цепочку"). Соответственно, самые жизненно важные зоны реальности оставались защищенными от трансформаций. Так, хотя в 1930 году появился Манифест футуристической кухни, а в следующем году в Турине даже состоялся первый футуристический обед, в обычной жизни футуристы питались как все. Особого риска, что тебя попытаются накормить "особым салатом, приготовленным из кусочков обоев, изрубленных зубных щеток и теплого вазелина", как это случилось с персонажами аверченковской "Крысы на подносе", конечно, не существовало, но сама возможность подобных шуток ясно доказывала нелепость трансгрессий в области каких-то базовых вещей, - например, еды. Или, например, общественной мысли. Наличие границ было главным условием того, что зловещая игра постмодерна останется только игрой и все его старания симулировать подлинность Зла нужны для более качественной щекотки нервов. Так у Брэдбери или Кортасара герои до последнего момента думают, что всего лишь видят страшный сон.

Даже политические акции футуристов, дадаистов или сюрреалистов строились на обыгрывании стандартной формы подобных выступлений и имели смысл постольку, поскольку участники и зрители акций понимали несоответствие формы содержанию. Теперь же то, что в начале XX века означало бы смелое художественное высказывание, делается просто от непонимания разницы между внешним и внутренним. Теперь же порицаемое прежде культурой неумение ничем пожертвовать "ни злобе, ни любви" превратилось в активно навязываемый стандарт. Жертвовать, похоже, стало просто нечем, да и общество потребления, создавшее тот дискурс, о котором мы говорим, не позволит завсегдатаю кафе и получателю кредитов самостоятельно принимать решения о жертвах. Отсюда и стремление нынешних "дискурсмонгеров", как правительственного, так и антиправительственного лагеря, превратить движение народа к справедливости в шевеление забавного "хомячка". А с "хомячком" всегда можно договориться. Вернут ему снежную зиму – и выборы честными покажутся.
Tags: Рассуждения
Subscribe
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 68 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →