mike67 (mike67) wrote,
mike67
mike67

Падение высокого

Говоря об исчезновении у нашего социума способности переваривать высокое, я, наверное, должен был не перебарщивать с пафосом, а начать, например, так:
Высвободив ключ из громыхнувшей железной двери, я обнаружил, что со мной здоровается женщина в новенькой униформе. Всю сознательную жизнь я опасался столкнуться взглядом с уборщицей. В глазах этих существ неопределенного возраста колыхались запасы ненависти, столь же неисчерпаемые, как и подъездные нечистоты. С недавних пор вдруг убавилось и того и другого. На лестницах невесть откуда появились цветочки, на уборщицах – форменные куртки. Тут бы сказать, что вот он, кончился проклятый совок, и какое-то время я так и думал, что грязь, мерзость и всеобщее равнодушие достались нам из глубины времен. Но недавно узнал я другое: старик-сосед рассказал, что в нашем доме, где, как сны золотые, текли его детские годы, 50 лет назад все это было – цветочки на лестницах и даже консьержка. Вспомнил я и о том, как с балкона совсем другого дома покойный тесть показывал мне на перекурах деревья, которые высаживал с соседскими мужиками в начале 60-х.

Это было наследием более ранних времен, когда советская власть поставила перед собой задачу вырастить "гармонично развитого человека" и активно насаждала, в частности, бытовую культуру. Я несколько лет назад приводил примеры: Чуковский году в 30-м упал от смеха на газон и был тут же оштрафован(!); в "Судьбе барабанщика" в Парк культуры в Москве не пускают без масок; Паниковский в "Золотом теленке" переживает, что милиционеры "какие-то идейные стали, какие-то культуртрегеры". Впрочем, гораздо лучше будет прочитать замечательную своей информативностью статью В.В.Волкова "Концепция культурности, 1935-1938 годы: Советская цивилизация и повседневность сталинского времени".

Здесь я прервусь еще на одну историю. В конце 70-х отцы двух ребят, друживших в школе и дружащих по сей день, обнаружили у себя общий интерес к поэзии. Оба и сами сочиняли. Казалось бы, они просто обязаны были познакомиться и подружиться. Но дальше шапочного знакомства дело не пошло. Потом я понял: между ними было лет 10 разницы. Старший был из эпохи "Политехнического", ранних Вознесенского и Евтушенко, верил в романтику трудового подвига. Всего 10 лет разницы – и новое поколение уже не могло воспринимать тех, кто верил в коммунистические идеалы и шире – в идеалы любого совместного труда. Тогда в подъездах и начала скапливаться грязь... Максимам "работа – не х.." и "тащи с работы каждый гвоздь" меня выучила не шпана, а вполне благополучные взрослые. При этом поколение родителей было на порядок менее циничным, чем мое. К моменту моего взросления неверие стало уже нормой жизни.

Если брать коммунистическую романтику раннего Аксенова и ранних Стругацких, то хорошо видно, где она заканчивается. "Пора мой друг, пора" (1962 год) и "Стажеры" (тот же 1962). За середину 60-х не перешагивает и вера во всесилие науки. К концу 60-х сходит на нет последняя для искусства попытка прорваться в коммунистические дали - "суровый стиль" соцреализма. В 68 году мир впервые узнает, что объектом революционного отрицания могут стать идеалы предыдущих поколений сами по себе, весь накопленный предшественниками опыт: культурный, политический и социальный. Но в мире на месте разрушающихся общностей возникали новые, которые вступали в диалог с властью, а в СССР таких гражданских общностей не возникало.

Советские поколения, сформировавшиеся в 60-е, 70-е и 80-е относились к государству и социуму как непослушные подростки к родителям, требуя денег на карманные расходы с тех, чьего авторитета не признавали. Они ни в коем случае не были хуже своих "родителей", но мне сейчас интереснее не свести счеты, а увидеть итоговую картинку: нас всех, толпящихся по сей день с гитарами в грязных подъездах истории. Отношения простого человека к власти выстраивались все эти годы по модели довлатовской "Зоны" (которая вся - одна из самых грандиозных метафор в литературе), когда "под лицемерным "начальник" явственно слышится - "кирпич"". Характерно, что ровно тот же тип отношений, до мелочей, воспроизводит и сам Довлатов в общении с собственным начальством ("Компромисс", "Заповедник"). Эта модель не допускает серьезного отношения к пафосу. Юрий Поляков, оставивший в нашей литературе самые подробные описания комсомольского быта, неоднократно отмечал, что серьезная вера в коммунистические идеалы могла помешать номенклатурной карьере. От советского человека системе нужна была не вера, а лояльность, то есть партия не лезла к нему в душу, но уж требовала, чтобы он в любой момент адекватно реагировал на крик: "упал-отжался!", причем адекватной реакцией считалось, как это ни парадоксально: "ща, докурю".

...СССР был очень разным. Дедов дядя говорил ему, что, несмотря на коснувшиеся уже его семьи аресты, продолжает считать советскую власть "нашей, рабочей". Такое отождествление себя с системой, столь явно показывающей свою перпендикулярность твоим интересам, кажется мне то образцом идиотизма, то – ответственности. В любом случае для меня, человека из другой эпохи, подобное отождествление немыслимо. Люди, у которых расстреливали родных, учили нас занимать активную жизненную позицию и совершенно искренне верили, что эта позиция что-то изменит. Мы уже не верили, что убрав за собой бутылки и консервные банки, сделаем мир хоть немного чище. Наверное, тут не должно быть осуждения, потому что просто непонятно, кого судить. Но конкретно тот мир, в котором ничего никому не нужно, тот безбрежный цинизм, когда никто не верит в идеалы – это наследие послехрущевского СССР.
Tags: Политика, Рассуждения
Subscribe
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 123 comments